ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме

Проспер Мериме. Арсена Гийо

---------------------------------------------------------------

Перевод О. Моисеенко

М.: "Правда", 1986

OCR: А.Ноздрачев (nozdrachev.narod.ru)

---------------------------------------------------------------

[Парис и Феб-стреловержец. Как ни могучего в Скейских воротах тебя

ниспровергнут (греч.). [1]

"Илиада", п. XXII, перевод Н. И. Гнедича.]

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Поздняя обедня только что отошла у св. Роха, и сторож ходил как обычно

по храму и закрывал опустевшие капеллы. Он уже собрался задвинуть решетку

одного из этих прибежищ, для избранных, где иным набожным дамам разрешается

за особую плату молиться отдельно от прочих прихожан, как вдруг заметил, что

там еще находится какая-то женщина: склонив голову на спинку стула, она,

казалось, была погружена в глубокое раздумье. "Да ведь это госпожа де Пьен",

- подумал сторож ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме, останавливаясь у входа в капеллу. Г-жа де Пьен была хорошо

известна сторожу. В те годы [2] набожность почиталась немалой добродетелью

светской женщины, молодой, богатой, хорошенькой, которая дарила церкви хлеб

для торжественных месс, жертвовала алтарные покровы, раздавала щедрую

милостыню руками своего духовника и, не будучи замужем за правительственным

чиновником и не состоя при супруге дофина [3], ничего не выигрывала от

посещения церковных служб, кроме спасения своей души. Такова была и г-жа де

Пьен.

Сторож очень торопился к обеду, ибо такие люди, как он, обедают в час

дня, но все же не посмел нарушить благочестивые размышления особы, столь

уважаемой в приходе св. Роха. Итак, он удалился, громко стуча по ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме плитам

своими стоптанными башмаками, не без надежды на то, что, обойдя еще раз

церковь, найдет капеллу пустой.

Он уже миновал клирос, когда в церковь вошла молодая женщина и стала

прохаживаться по одному из боковых приделов, с любопытством смотря по

сторонам. Скульптурные украшения алтаря, чаша со святой водой, фрески с

изображением крестного пути - все это казалось ей столь же странным, сколь

странным показались бы вам, сударыня, михраб [4] или надписи в какой-нибудь

каирской мечети. Женщине было лет двадцать пять, однако надо было

внимательно посмотреть на нее, чтобы сказать это, иначе она могла показаться

старше. Хотя ее черные глаза ярко блестели, но они ввалились, и под ними

залегли синеватые тени, матово-белое ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме лицо и бескровные губы выдавали

перенесенные страдания, и в то же время что-то дерзко-веселое во взгляде не

вязалось с этой болезненной внешностью. В туалете ее вы заметили бы странную

смесь небрежности и изысканности. Розовая шляпка с искусственными цветами

скорее подошла бы к незатейливому вечернему туалету. Длинная кашемировая

шаль - наметанный взгляд светской женщины не преминул бы отметить, что она

приобретена из вторых рук - прикрывала помятое платье из ситца по двадцать

су за локоть. Наконец только мужчина сумел бы оценить ее ножки в бумажных

чулках и прюнелевых ботинках, исходившие, по-видимому, немало улиц на своем

веку. Вы, конечно, помните, сударыня, что в те годы асфальт еще не ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме был

изобретен.

Эта женщина, общественное положение которой вы, вероятно, отгадали,



подошла к капелле, где все еще находилась г-жа де Пьен, в смущении, в

растерянности посмотрела на молящуюся и заговорила с ней лишь тогда, когда

та встала, собираясь уйти.

- Скажите, пожалуйста, сударыня, - спросила она тихим мелодичным

голосом и с застенчивой улыбкой, - скажите, пожалуйста, к кому надобно

обратиться, чтобы поставить свечу?

Эта речь прозвучала столь необычно для слуха г-жи де Пьен, что поначалу

она ничего не поняла и попросила повторить вопрос.

- Да, мне хотелось бы поставить свечку святому Роху, но я не знаю, кому

отдать за нее деньги.

Госпожа де Пьен не разделяла эти ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме простонародные суеверия - ее

благочестие было достаточно просвещенным. Но она все же уважала их, ибо есть

нечто трогательное в любой форме поклонения, какой бы примитивной она ни

была. Подумав, что речь идет о каком-нибудь обете, и не решаясь по своему

милосердию сделать из внешности молодой женщины в розовой шляпке те выводы,

к которым вы, вероятно, не побоялись прийти, она указала ей на

приближавшегося сторожа. Незнакомка поблагодарила ее и поспешила навстречу

этому человеку - тот, видимо, понял ее с полуслова.

Пока г-жа де Пьен закрывала молитвенник и поправляла вуалетку, она

успела заметить, что молодая женщина достала из кармана маленький кошелек,

вынула из кучи мелочи единственную пятифранковую монету ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме и вручила ее

сторожу, давая ему шепотом подробные наставления, которые он выслушал с

улыбкой.

Обе они одновременно вышли из церкви, но женщина, поставившая свечку,

очень торопилась, и г-жа де Пьен вскоре потеряла ее из виду, хотя и шла

вслед за ней. На углу улицы, где она жила, г-жа де Пьен снова встретила ее.

Под своей поношенной шалью незнакомка прятала четырехфунтовый хлеб, только

что купленный в соседней лавочке. Увидев г-жу де Пьен, она опустила голову,

невольно улыбнулась и ускорила шаг. Ее улыбка говорила: "Что правда, то

правда, я бедна. Смейтесь надо мной. Я и сама понимаю, что не ходят за

хлебом в розовой шляпке ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме и кашемировой шали". Эта смесь ложного стыда,

смирения и веселости не ускользнула от г-жи де Пьен. Она с грустью подумала

о вероятном общественном положении этой девушки. "Ее благочестие, - сказала

она себе, - похвальнее моего. Несомненно, отданная ею монета - жертва во сто

крат большая, чем все то, что я уделяю от своих щедрот беднякам, ни в чем

себе не отказывая".

Затем она вспомнила о двух лептах бедной вдовицы [5], более угодных

богу, нежели великолепные приношения богачей. "Я делаю слишком мало добра, -

подумала г-жа де Пьен, - я не делаю всего, что могла бы делать". Мысленно

осыпая себя упреками, которых она отнюдь не заслуживала, г-жа де Пьен

вернулась ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме домой. Свеча, четырехфунтовый хлеб, а главное, единственная

пятифранковая монета, принесенная в дар святому, запечатлелись в ее памяти

вместе с обликом молодой женщины, которую она сочла образцом благочестия.

С тех пор она довольно часто встречала незнакомку на улице возле

церкви, но ни разу не видела ее на богослужении. Проходя мимо г-жи де Пьен,

та всякий раз опускала голову и несмело улыбалась. Эта смиренная улыбка

нравилась г-же де Пьен. Ей хотелось найти какой-нибудь предлог, чтобы помочь

бедной девушке, которая сперва вызвала в ней участие, а теперь возбуждала ее

жалость: г-жа де Пьен заметила, что розовая шляпка поблекла, а кашемировая

шаль бесследно исчезла - видимо, снова ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме попала к старьевщице. Нетрудно было

понять, что св. Рох не возместил сторицей сделанного ему приношения.

Однажды в присутствии г-жи де Пьен в церковь св. Роха внесли гроб, за

которым шел плохо одетый человек без черного крепа на шляпе, очевидно,

какой-нибудь привратник. Г-жа де Пьен уже больше месяца не встречала молодой

женщины, поставившей свечку, и ей пришло в голову, что хоронят именно ее.

Это было более чем вероятно, уж больно она была бледна и худа, когда г-жа де

Пьен видела ее в последний раз. По просьбе г-жи де Пьен церковный сторож

расспросил человека, шедшего за гробом. Тот ответил, что он служит

консьержем ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме в доме на улице Людовика Великого, что там умерла одна из жилиц,

некая г-жа Гийо, не имевшая ни родных, ни друзей, одну только дочку, и что

он, консьерж, исключительно по доброте сердечной пришел на похороны этой

женщины, вовсе ему чужой. Г-жа де Пьен тотчас же вообразила, что ее

незнакомка умерла в нищете, оставив беспомощную крошку, и решила навести

справки через священника, который ведал ее делами благотворительности.

Прошел еще день, г-жа де Пьен как раз выезжала из дому, когда ее карету

задержала какая-то тележка, перегородившая улицу. Рассеянно смотря в окно,

она заметила стоявшую возле тумбы девушку, которую почитала умершей ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме. Она без

труда узнала ее, хотя та еще больше побледнела, похудела и была одета в

траур, но по-бедному без перчаток и шляпы. Выражение лица у нее было

странное. Обычная улыбка уступила место судорожной гримасе, черные глаза

дико блуждали. Она то и дело обращала их в сторону г-жи де Пьен, но не

узнавала ее, ибо смотрела на все невидящим взглядом. Во всем ее облике

сквозила не скорбь, а непреклонная решимость. Тележка отъехала в сторону,

лошади крупной рысью умчали карету, но облик молодой девушки, явное ее

отчаяние еще долго преследовали г-жу де Пьен.

По возвращении она увидела, что вся улица запружена народом.

Привратницы стояли у дверей и ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме что-то рассказывали соседкам, которые, видимо,

слушали их с живейшим интересом. Особенно много людей столпилось возле дома

поблизости от того, где жила г-жа де Пьен. Взоры всех были устремлены на

открытое окно четвертого этажа. В толпе то тут, то там кто-нибудь указывал

на него пальцем, затем стремительно опускал руку, и глаза всех собравшихся

следовали за этим движением. Случилось, по-видимому, нечто из ряда вон

выходящее.

Войдя в переднюю, г-жа де Пьен нашла своих слуг в смятении, они тут же

кинулись ей навстречу: очевидно, каждому хотелось первому сообщить новость,

взбудоражившую весь квартал. Но прежде нежели она успела что-либо спросить,

ее горничная воскликнула:

- Ах ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме, барыня!.. Если бы вы только знали!..

И, с невообразимой поспешностью отворяя одну дверь за другой, она вошла

вслед за своей хозяйкой в sanctum sanctorum [Святая святых. (лат.)]; я имею

в виду туалетную комнату, доступ в которую был заказан остальным слугам.

- Ах, барыня, - сказала Жозефина, снимая шаль с г-жи де Пьен, - у меня

голова кругами идет! В жизни не видела ничего ужаснее; правда, сама-то я не

видела, хотя тут же прибежала... И все-таки...

- Но что случилось? Говорите же!

- А то случилось, барыня, что за три двери от нас бедная, горемычная

девушка выбросилась из окна всего три минуты назад. Если ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме бы вы приехали чуть

раньше, то услыхали бы, как она грохнулась.

- Боже мой! И несчастная убилась?

- Страшно было взглянуть на нее. Батист, а ведь он побывал на войне,

говорит, что никогда не видел ничего подобного. Подумать только, с

четвертого этажа!

- Насмерть?

- Еще шевелилась, барыня, даже разговаривала. "Умоляю, прикончите

меня!" - говорила она. Все ее кости, верно, превратились в кашу. Посудите

сами, барыня, с какой силой она, должно быть, хлопнулась.

- Но этой несчастной... оказана помощь? Послал кто-нибудь за доктором,

за священником?..

- Насчет священника... Вам, барыня, оно виднее. Но будь я на месте

священника... Ведь она до того непутевая, что хотела наложить на себя

руки!.. Да и греховодница к тому ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме же. Это сразу было видно... Говорят, в

Опере танцевала... [6] Все эти барышни плохо кончают... Вскочила она на

подоконник, обвязала свои юбки розовой лентой и... бац!

- Так, значит, это та самая девушка в трауре! - воскликнула г-жа де

Пьен, ни к кому не обращаясь.

- Да, барыня, мать ее умерла не то три, не то четыре дня назад.

Девушка, видно, потеряла голову... Да и хахаль как будто бросил ее... Тут

подошел срок за квартиру платить... Денег нет, работать такие девчонки не

умеют... Дуры бестолковые!.. Долго ли тут до греха.

Жозефина еще некоторое время разглагольствовала в том же духе, хотя

г-жа де Пьен ничего ей не ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме отвечала. Казалось, она с грустью размышляет об

услышанном. Вдруг она спросила:

- А есть ли у этой несчастной все необходимое?.. Белье?.. тюфяки?..

Нужно немедленно узнать.

- Если желаете, барыня, я обо всем расспрошу от вашего имени! -

воскликнула горничная, в восторге от того, что увидит вблизи женщину,

которая хотела покончить с собой. - Не знаю только, - продолжала она,

подумав, - хватит ли у меня духу видеть человека, упавшего с четвертого

этажа!.. Когда Батисту пускали кровь, мне стало дурно. Ничего поделать с

собой не могла.

- В таком случае пошлите Батиста, - сказала г-жа де Пьен, - и пусть мне

тут же доложат, как чувствует себя бедняжка.

По счастью, в ту самую ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме минуту, когда г-жа де Пьен отдавала это

распоряжение, явился ее домашний врач, доктор К. Он всегда обедал у нее по

вторникам перед спектаклем в Итальянской опере.

- Бегите скорее, доктор, - крикнула она, не дав ему времени положить

трость и снять пальто. - Батист отведет вас. Это в двух шагах отсюда.

Несчастная девушка выбросилась из окна, и ей еще не оказана помощь.

- Из окна? - переспросил доктор. - Если это окно верхнего этажа, мне,

по всей вероятности, нечего там делать.

Доктору больше хотелось обедать, чем осматривать самоубийцу, но по

настоянию г-жи де Пьен, обещавшей подождать его с обедом, он согласился

последовать за Батистом.

Немного погодя ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме Батист вернулся один. Он потребовал белья, подушек и

проч. и передал авторитетное мнение врача:

- Это пустяки. Она выкарабкается, если только не умрет от... Не помню

от чего она может умереть, но слово это оканчивается на "ос".

- От тетаноса [7]! - воскликнула г-жа де Пьен.

- Оно самое, барыня. И все же хорошо, что подоспел господин доктор,

ведь там уже оказался тот самый лекарь без практики, что лечил от кори дочку

Бартело и залечил ее до смерти после третьего визита.

Час спустя вернулся доктор. С его волос слегка облетела пудра, а

превосходное батистовое жабо помялось [8].

- Право, женщины-самоубийцы родятся в рубашке, - сказал он. - На днях

ко ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме мне в больницу принесли одну особу: она выстрелила себе в рот из

пистолета. Никудышный способ!.. Она сломала себе три зуба и продырявила

левую щеку... Немного подурнеет, только и всего. Наша девица бросается с

четвертого этажа. Какой-нибудь славный малый упадет ненароком со второго и

раскроит себе череп. А она, видите ли, ломает себе ногу... два ребра,

получает немало ушибов, словом, отделывается сравнительно легко. На ее пути,

как нарочно, оказывается навес, который и смягчает удар. Это уже третий

случай такого рода с тех пор, как я вернулся в Париж... Ударилась она оземь

ногами. Впрочем, большая и малая берцовые кости прекрасно срастаются. Но

хуже всего то, что запеченный ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме палтус у вас перестоялся... Опасаюсь я и за

жаркое, и в довершение всего мы опоздаем на первое действие Отелло...

- А бедняжка сказала вам, кто толкнул ее на...

- О, я никогда не слушаю их россказней, сударыня. Я спрашиваю: скажите,

ели вы что-нибудь перед этим? - и так далее и тому подобное, ибо ответ важен

мне для лечения... Ясно, когда женщина кончает с собой, на то всегда имеется

какая-нибудь дурацкая причина. Либо возлюбленный бросил ее, либо домохозяин

выставил на улицу; вот она и прыгает из окна, чтобы досадить виновному. А

едва успеет выброситься, как уже горько раскаивается в содеянном.

- Надеюсь, и эта несчастная раскаялась.

- Конечно ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме, конечно. Она плакала и орала так, что едва не оглушила

меня... Батист - превосходный помощник, сударыня; он справился с делом куда

лучше оказавшегося там лекаришки, который чесал у себя в затылке, не зная, с

чего начать... Но вот в чем несообразность: убившись насмерть, она оказалась

бы в выигрыше, так как избежала бы смерти от чахотки. А что она чахоточная,

голову даю на отсечение. Я не выслушивал ее [9], но facies [Лицо, выражение

лица (лат.).] никогда меня не обманывает. Стоит ли так спешить, когда надо

лишь положиться на время?

- Вы навестите ее завтра, доктор, да?

- Придется, если вы того желаете. Я уже пообещал, что вы кое-что

сделаете для нее. Проще всего ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме было бы отправить ее в больницу... Там ее

бесплатно снабдят аппаратом для вытягивания ноги... Но при слове "больница"

она начинает кричать, чтобы ее прикончили, и все кумушки хором вторят ей. А

когда у человека нет ни гроша...

- Я возьму на себя все расходы, доктор... Знаете, слово "больница"

невольно пугает меня, как и тех кумушек, о которых вы говорите. Да и везти

ее в больницу сейчас, в таком тяжелом состоянии, значило бы убить ее.

- Предрассудки! Чистейшие предрассудки светских людей! В больнице

лучше, чем где бы то ни было. Когда я всерьез заболею, меня отвезут именно в

больницу. Оттуда я и сяду в ладью ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме Харона [10], а тело свое завещаю

студентам... лет эдак через тридцать, сорок, не раньше. Право,

многоуважаемая, подумайте о том, что я сказал. Я не уверен, что ваша протеже

заслуживает особой заботливости с вашей стороны. На мой взгляд, это

какая-нибудь девица с театральных подмостков... Надо обладать ногами

танцовщицы, чтобы совершить такой гигантский прыжок и остаться в живых...

- Но я видела ее в церкви... и кроме того, доктор... вам ведь известна

моя слабость: иной раз я придумываю целый роман по лицу, по взгляду

человека... Смейтесь надо мной, но я редко ошибаюсь. Эта несчастная девушка

поставила недавно свечу, молясь об исцелении своей больной матери. Мать ее

скончалась... Тут разум у ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме бедняжки помутился... Отчаяние, нищета толкнули ее

на этот безумный шаг.

- Пусть так! Я и в самом деле заметил у нее на темени выпуклость,

указывающую на экзальтацию [11]. То, что вы говорите, вполне правдоподобно.

Вы напомнили мне, что я видел веточку буксуса над изголовьем ее складной

кровати. Это свидетельствует о благочестии, не так ли?

- Складная кровать! Боже мой, бедная девушка!.. Но, доктор, вы опять

улыбаетесь так хорошо знакомой мне иронической улыбкой. Дело вовсе не в том,

благочестива она или нет. Я принимаю участие в этой девушке прежде всего

потому, что виновата перед ней.

- Виноваты?.. А, понимаю. Вам, вероятно, следовало подстелить ей

соломки?..

- Да, виновата. Я ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме видела ее тяжелое положение и должна была помочь ей,

но, к сожалению, аббат Дюбиньон заболел, и...

- Вас должна замучить совесть, сударыня, если вы считаете, что

недостаточно делаете добра, помогая, по своему обыкновению, всем, кто бы вас

об этом ни попросил. На ваш взгляд, надо еще угадывать нужды стеснительных

бедняков. Но не будем больше говорить, сударыня, о сломанных ногах; впрочем,

еще два слова. Если вы берете под свое высокое покровительство мою новую

пациентку, пришлите ей кровать получше, бульону, кое-каких лекарств и

наймите на завтра сиделку - на сегодня достаточно будет и кумушек. Неплохо

было бы направить к ней какого-нибудь разумного аббата, который пожурит ее и

вправит ей мозги, как ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме я вправил ей ногу. Особа она нервная, возможны

осложнения... Вы были бы... да, ей-богу, именно вы были бы наилучшим

наставником, но для ваших проповедей найдется лучшее применение... Я все

сказал! Сейчас половина девятого; ради всего святого, одевайтесь поскорее и

едемте в Оперу. Батист принесет мне кофе и Журналь де Деба [12]. Я пробегал

весь день, а мне еще надо узнать, что делается на белом свете.

Прошло несколько дней, больная чувствовала себя немного лучше. Доктор

жаловался лишь на то, что ее нервное возбуждение не уменьшается.

- Я не очень полагаюсь на ваших аббатов, - сказал он как-то г-же де

Пьен. - Если вам не слишком претит зрелище человеческих ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме страданий, а я знаю,

что мужества вам не занимать стать, вы могли бы успокоить бедную девушку

куда лучше любого священника от святого Роха, более того, даже лучше

латуковой пилюли [13].

Госпожа де Пьен охотно согласилась, заявив, что готова хоть сейчас

сопровождать его. Они вместе поднялись к больной. Она лежала на хорошей

кровати, присланной г-жой де Пьен, в комнате, вся обстановка которой

состояла из трех соломенных стульев и небольшого стола. Тонкие простыни,

мягкие матрацы и груда больших подушек свидетельствовали о милосердии некоей

благодетельницы, имя которой вам нетрудно угадать. Больная была до ужаса

бледна, глаза ее горели, одна рука покоилась поверх одеяла, и часть этой

руки ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме, выступавшая из рукава кофты, синевато-белая, в кровоподтеках,

позволяла судить о том, в каком состоянии было все тело. При виде г-жи де

Пьен она приподняла голову и молвила с мягкой и грустной улыбкой:

- Я так и знала, что это вы, сударыня, пожалели меня. Мне сказали, как

вас зовут, и я поняла, что вы та самая дама, которую я встречала возле

церкви святого Роха.

Мне кажется, я уже говорил вам, сударыня, что г-жа де Пьен мнила себя

достаточно проницательной, чтобы распознавать людей по их внешности. Она

была в восторге от того, что ее протеже обладает тем же даром, и это

открытие еще больше расположило ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме ее в пользу молодой девушки.

- Вам очень плохо здесь, бедное дитя мое! - проговорила она, обводя

взглядом убогую обстановку комнаты. - Почему вам не повесили занавесок?..

Попросите Батиста, чтобы он принес вам всякие мелкие вещи, которые вам могут

понадобиться.

- Вы очень добры, сударыня... Но разве я в чем-нибудь нуждаюсь? Ни в

чем... Все кончено... Немного лучше, немного хуже, не все ли равно?

И, отвернувшись к стене, она заплакала.

- Вы очень страдаете, бедняжечка? - спросила г-жа де Пьен, садясь возле

кровати.

- Нет, не очень... Только в ушах у меня все время свистит ветер, как в

ту минуту, когда я падала, и слышится звук... трах, как при ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме ударе о

мостовую.

- Вы были тогда не в себе, дорогой друг. Вы раскаиваетесь теперь, не

правда ли?

- Да... но в беде теряешь голову.

- Я очень сожалею, что ничего не знала о вас прежде. Но, дитя мое, что

бы ни случилось в жизни, не надо предаваться отчаянию.

- Вам легко рассуждать, сударыня, - заметил доктор, который писал

рецепт за маленьким столиком. - Вы не знаете, что значит потерять красивого

молодца с усами. Но, черт подери, чтобы догнать его, нет нужды прыгать в

окно.

- Фи, доктор, - сказала г-жа де Пьен, - у бедняжки была, конечно,

другая причина для...

- Сама не знаю, что на меня нашло! - воскликнула больная. - Была не

одна причина ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме, а целых сто. Сначала скончалась мама, и это сразило меня.

Затем я почувствовала себя всеми покинутой, никому не было дела до меня...

Наконец человек, о котором я думала больше, чем о ком-либо на свете... Так

вот, сударыня, он забыл даже мое имя. Меня зовут Арсена Гийо, через два "и",

а он пишет Гио!

- Я же говорил, что он изменщик! - вскричал доктор. - Таких, как он,

превеликое множество. Полноте, полноте, красавица, забудьте его. Мужчина с

короткой памятью не стоит того, чтобы вы помнили о нем. - Тут доктор вынул

часы. - Четыре часа, - заметил он, вставая, - я опаздываю на консилиум.

Приношу тысячу извинений, сударыня, но я ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме вынужден вас покинуть, не успею

даже проводить вас домой. Прощайте, дитя мое, успокойтесь, все наладится. Вы

будете так же хорошо выделывать па больной ногой, как и здоровой. А вы,

госпожа сиделка, ступайте к аптекарю с этим рецептом и делайте то же, что и

вчера.

Врач и сиделка ушли; г-жа де Пьен осталась наедине с больной, несколько

обеспокоенная тем, что в истории, которую она создала в своем воображении,

дело не обошлось без любви.

- Итак, вы были обмануты, бедная девочка! - проговорила она после

паузы.

- Обманута? Нет. Разве обманывают таких, как я? Попросту я ему

наскучила... Он прав: я ему не пара. Он был всегда добр ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме ко мне, великодушен.

Я написала ему, рассказала, до чего я дошла, и предложила, если он пожелает,

снова сойтись с ним... Он ответил... то, что он писал, очень меня

огорчило... Вернувшись на днях домой, я уронила зеркало, его подарок,

венецианское зеркало, как он говорил. Зеркало разбилось... Я подумала: вот

последний удар судьбы!.. Это знак, что всему пришел конец... У меня ничего

больше не оставалось от него. Все свои драгоценности я заложила... Затем я

подумала: если я покончу с собой, это огорчит его, и я отомщу... Окно было

открыто, и я выбросилась.

- Но поймите, несчастная, повод к самоубийству был столь же

легкомыслен, сколь и преступен сам поступок ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме!

- Пусть так, но что поделаешь? В горе не рассуждают. Хорошо

счастливчикам говорить: будьте благоразумны.

- Знаю, горе - плохой советчик. Но есть вещи, о которых не следует

забывать даже среди самых тяжких испытаний... Еще не так давно я видела вас

в церкви святого Роха, куда вы пришли с самым благим намерением. Вы имеете

счастье верить. Вера, дорогая, должна была удержать вас на пороге отчаяния.

Жизнь дарована вам богом. Она не принадлежит вам... Но я не вправе бранить

вас теперь, бедная моя девочка. Вы раскаиваетесь, вы страдаете. Господь

сжалится над вами.

Арсена опустила голову, и слезы выступили у нее на глазах.

- Ах, сударыня, - молвила она с глубоким вздохом, - вы считаете ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме меня

лучше, чем я есть... Вы считаете меня благочестивой... а я не так уж

благочестива... некому было наставить меня, и если вы видели меня в

церкви... так это потому, что я не знала, как быть, что делать...

- И это была превосходная мысль, дорогая. В несчастье всегда следует

обращаться к богу.

- Мне говорили... если поставить свечку святому Роху... но нет,

сударыня, я не могу вам этого сказать. Такая богатая дама, как вы, не знает,

на что можно пойти, когда у тебя нет ни гроша.

- Прежде всего надо просить у бога мужества.

- Вот что, сударыня, я не хочу казаться лучше, чем я есть. Пользоваться

тем ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме, что вы даете мне по своей доброте, не зная меня, значило бы обкрадывать

вас... Я не нашла своей доли... но на этом свете каждый устраивается как

может... Словом, я поставила свечку, потому что мать говорила мне: стоит

поставить свечку святому Роху, и через неделю, самое позднее, найдешь себе

покровителя... Но я подурнела, стала похожа на мумию... теперь уже никто не

польстится на меня... Мне остается только умереть. Впрочем, я и так

наполовину мертва!

Все это было сказано скороговоркой, прерываемой исступленными

рыданиями, которые внушали г-же де Пьен больше ужаса, нежели отвращения. Она

невольно отодвинула свой стул от кровати больной. Вероятнее всего, она ушла

бы, если бы чувство сострадания ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме не пересилило ее гадливости к этой падшей

женщине, внушив ей, что нехорошо оставлять ее одну в столь глубоком

отчаянии. Наступило молчание; затем г-жа де Пьен пробормотала нерешительно:

- Ведь это же ваша мать! Несчастная, как вы смеете так говорить о ней?

- О, моя мать была такой же, как и все матери... наши матери... Она

кормила свою мать... Я в свою очередь кормила ее. По счастью, у меня нет

ребенка... Я вижу, сударыня, что пугаю вас... Это понятно... Вы получили

хорошее воспитание, вы никогда не знали нужды. Богатому легко быть честным.

Я тоже была бы честной, если бы представилась такая возможность. У меня было

много любовников, но любила ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме я только одного. Будь я богата, мы поженились

бы, и наши дети выросли бы честными людьми. Я говорю с вами вот так, с

открытой душой, хотя отлично вижу, что вы думаете обо мне, и вы правы... Но

вы единственная честная женщина, с которой я разговаривала за всю свою

жизнь, и вы кажетесь мне такой доброй, такой доброй, что я все время твержу

себе: даже тогда, когда она узнает, какая ты, она пожалеет тебя. Я скоро

умру, я прошу вас только об одном. Закажите по мне панихиду в церкви, где я

видела вас в первый раз. Всего одну... и благодарю вас от всей души...

- Нет, вы ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме не умрете! - воскликнула глубоко растроганная г-жа де Пьен. -

Господь смилуется над вами, бедная грешница. Вы раскаетесь в своих

заблуждениях, и он простит вас. А я буду молиться о вас, уповая на то, что

мои молитвы помогут вашему спасению. Те, кто воспитал вас, более виновны,

нежели вы сами. Только будьте мужественны и надейтесь. А главное, бедное

дитя, постарайтесь успокоиться. Надо вылечить тело; душа тоже больна, но я

ручаюсь за ее исцеление.

С этими словами она встала, держа в руке несколько завернутых в бумажку

луидоров.

- Пожалуйста, - проговорила она, - если вам чего-нибудь захочется...

И она собралась положить свой подарок под подушку больной.

- Нет, сударыня ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме! - воскликнула Арсена, отталкивая руку со свертком. -

Мне ничего не надо от вас, кроме того, что вы обещали. Прощайте, мы больше

не увидимся. Прикажите отправить меня в больницу: я хочу умереть, никого

собой не обременяя. Все равно вам не сделать из меня ничего путного. Такая

знатная дама, как вы, помолится обо мне... Это меня радует. Прощайте.

И, отвернувшись настолько, насколько позволяло приспособление, которое

удерживало в неподвижности ее ногу, она зарылась головой в подушку, чтобы

ничего больше не видеть.

- Послушайте, Арсена, - внушительным тоном заговорила г-жа де Пьен. - Я

собираюсь кое-что сделать для вас. Я хочу, чтобы вы стали честной женщиной.

Порукой мне служит ваше раскаяние ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме. Мы будем часто видеться, я позабочусь о

вас. Вы обретете самоуважение и этим будете обязаны мне.

И, взяв руку Арсены, она тихонько сжала ее.

- Вы не презираете меня! - воскликнула бедная девушка. - Вы пожали мне

руку!

И, прежде нежели г-жа де Пьен успела отдернуть свою руку, Арсена

схватила ее и, плача, покрыла поцелуями.

- Успокойтесь, успокойтесь, дорогая, - сказала г-жа де Пьен, - ни о чем

больше не говорите. Теперь мне все известно, я знаю вас лучше, чем вы сами

знаете себя. Я буду лечить вашу головку... вашу взбалмошную головку. Вы

будете повиноваться мне так же, как и своему врачу, я требую этого! Я пришлю

вам моего знакомого священника ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме, а вы внемлите его словам. Я подберу для вас

хорошие книги, и вы прочтете их. Мы будем порой беседовать с вами. А когда

вы поправитесь, мы займемся вашим будущим.

Вернулась сиделка с аптечным пузырьком в руках. Арсена продолжала

плакать. Г-жа де Пьен снова пожала ей руку, положила сверток с луидорами на

стол и ушла, пожалуй, еще более расположенная к кающейся грешнице, чем до ее

странной исповеди.

Скажите, сударыня, почему негодники неизменно пользуются любовью

окружающих? Чем меньше заслуживаешь внимания, тем больше его получаешь, и

так повелось, начиная с блудного сына и кончая вашим песиком Алмазом,

который всех кусает и злее которого я не встречал. Причиной тому ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме служит

тщеславие, одно тщеславие, сударыня! Отец блудного сына победил дьявола,

отняв у него добычу, вы восторжествовали над дурным характером Алмаза,

закармливая его сластями. Г-жа де Пьен гордилась тем, что сумела победить

порочность куртизанки и сокрушить своим красноречием преграды, воздвигнутые

двадцатью годами всевозможных соблазнов вокруг бедной покинутой души. А

кроме того - стоит ли говорить об этом? - к упоению победы примешивается,

вероятно, чувство любопытства, возникающее у иных добродетельных женщин при

виде женщин иного сорта. Я не раз замечал, какими странными взглядами

встречают в гостиной появление какой-нибудь певички. И не мужчины смотрят на

нее внимательнее всего. А как-то вечером, во Французской комедии, не вы ли

сами ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме смотрели, не отрываясь, в бинокль на актрису Варьете, сидевшую в ложе?

"Как это можно быть персианином?" [14] Люди весьма часто задают себе такие

вопросы. Словом, сударыня, г-жа де Пьен много думала о мадмуазель Арсене

Гийо и говорила себе: "Я ее спасу".

Она направила к ней священника, и тот стал уговаривать грешницу

очиститься покаянием. Впрочем, покаяние не составляло труда для бедной

Арсены, которая, за исключением нескольких часов безграничного счастья,

знала в жизни одни невзгоды. Скажите несчастному: вы сами во всем виноваты,

и он охотно согласится с вами; а если при этом вы смягчите упрек словами

утешения, он благословит вас и обещает на будущее все что угодно. Некий ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме грек

сказал, или, точнее, Амио [15] вложил в его уста такое двустишие:

В оковы ввергнутый свободный человек

Начальной доблести теряет половину.

[Перевод М. Лозинского.]

В презренной прозе это сводится к следующему афоризму: в несчастье мы

становимся кротки и послушны, как бараны. Священник говорил г-же де Пьен,

что мадмуазель Гийо очень невежественна, но задатки у нее неплохие, и он

твердо надеется на ее спасение. В самом деле, Арсена слушала его внимательно

и почтительно. Она читала или просила почитать выбранные для нее книги и с

таким же усердием повиновалась г-же де Пьен, с каким выполняла предписания

врача. А то, как Арсена Гийо распорядилась частью подаренных ей ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме денег,

заказав торжественную мессу с хором за упокой души своей умершей матери,

окончательно завоевало сердце доброго аббата и показалось ее покровительнице

явным признаком нравственного исцеления. Бесспорно, ничья еще душа так не

нуждалась в заступничестве церкви, как душа Памелы Гийо.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Однажды утром, когда г-жа де Пьен находилась в своей туалетной комнате,

слуга тихонько постучал в дверь этого Святилища и передал Жозефине визитную

карточку, врученную ему каким-то молодым человеком.

- Макс в Париже! - воскликнула г-жа де Пьен, бросив взгляд на карточку.

- Ступайте скорее, Жозефина, и попросите господина де Салиньи подождать меня

в гостиной.

Минуту спустя из гостиной донеслись взрывы смеха и ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме приглушенные

возгласы, и Жозефина вернулась назад раскрасневшаяся, в съехавшем на ухо

чепчике.

- В чем дело, Жозефина? - спросила г-жа де Пьен.

- Да ни в чем, барыня... просто господин де Салиньи уверяет, будто я

растолстела.

Полнота Жозефины могла и в самом деле удивить де Салиньи, который более

двух лет провел в путешествиях. До этого он принадлежал к числу любимцев

Жозефины и почитателей ее хозяйки. Как племянник близкой приятельницы г-жи

де Пьен, он постоянно бывал у нее прежде вместо со своей тетушкой. Впрочем,

это был, пожалуй, единственный порядочный дом, где он появлялся. Макс де

Салиньи слыл беспутным малым, игроком, спорщиком, кутилой, "а в сущности,

был чудеснейшим из смертных" [16]. Он ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме приводил в отчаяние свою тетушку,

которая, однако, души в нем не чаяла. Она то и дело убеждала его изменить

образ жизни, но дурные привычки неизменно брали верх над ее мудрыми

советами. Макс был года на два старше г-жи де Пьен и до ее замужества весьма

нежно поглядывал на нее. "Дорогая детка, - говаривала г-жа Обре, - стоило бы

вам захотеть, и вы обуздали бы его несносный характер". Г-жа де Пьен - в те

годы ее звали Элизой де Гискар, - вероятнее всего, нашла бы в себе мужество

для этой попытки: Макс был так весел, так мил, так забавен за городом, так

неутомим на балах, что из ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме него должен был выйти превосходный муж. Но

родители Элизы были дальновиднее дочери. Да и сама г-жа Обре не слишком

ручалась за своего племянника; стало известно, что у него есть долги и

любовница; вдобавок произошла громкая дуэль, не совсем невинной причиной

которой оказалась некая актриса театра Жимназ [17]. Брак, о котором г-жа

Обре никогда серьезно не помышляла, был признан невозможным. Тут появился

г-н де Пьен, претендент солидный, степенный, к тому же богатый и хорошего

рода. Я мало что могу сказать вам о нем, разве только, что он считался

человеком порядочным и вполне заслуживал эту репутацию. Говорил он мало, а

когда открывал рот, изрекал какую-нибудь неоспоримую ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме истину, в вопросах же

сомнительных "подражал благоразумному молчанию Конрара" [18]. Если он и не

служил украшением общества, в котором вращался, зато нигде не был лишним.

Г-на де Пьена повсюду встречали радушно из-за его жены, а когда он находился

в своем поместье - что имело место девять месяцев в году и, в частности, в

ту пору, к которой относится мой рассказ, - никто этого не замечал, даже его

жена...

Быстро закончив свой туалет, г-жа де Пьен вышла из спальни немного

взволнованная, ибо приезд Макса де Салиньи напомнил ей о недавней кончине

той, кого она любила больше всех. Это было, думается мне, единственное

воспоминание, ожившее в ней с такой силой, что ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме оно заглушило те нелепые

предположения, которые могли бы возникнуть у особы менее рассудительной при

виде съехавшего набок чепчика Жозефины. У двери гостиной она была несколько

шокирована звуками неаполитанской бар-кароллы, которую весело напевал

приятный бас, аккомпанируя себе на пианино:

Addio, Teresa,

Teresa, addio!

Al mio ritorno,

Ti sposero.

[Прощай, Тереза,

Тереза, прощай!

Когда я вернусь,

Я женюсь на тебе (итал.).]

Она отворила дверь и прервала певца, протянув ему руку:

- Мой бедный Макс, как я рада вас видеть!

Макс поспешно вскочил и пожал руку г-же де Пьен, растерянно глядя на

нее, не зная, что сказать.

- Я очень жалела, - продолжала г-жа де Пьен ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме, - что не могла приехать в

Рим, когда ваша милая тетушка слегла. Мне известно, как преданно вы

ухаживали за больной, и я очень благодарна вам за вещицы, которые вы мне

прислали на память о ней.

Лицо Макса, от природы веселое, чтобы не сказать смеющееся, сразу

погрустнело.

- Она много говорила со мной о вас, - сказал он, - говорила до

последней своей минуты. Вы получили, как я вижу, ее кольцо, а также, верно,

книгу, которую она еще читала в утро...

- Да, Макс, благодарю вас. Посылая этот скорбный подарок, вы сообщили

мне, что уезжаете из Рима, но адреса своего не дали. Я не знала, куда писать

вам. Бедная тетушка! Умереть так далеко ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме от родины! К счастью, вы тотчас же

поспешили к ней... Вы лучше, чем хотите казаться, Макс... я хорошо вас

знаю.

- Во время своей болезни тетушка говорила мне: "Когда меня не станет,

никто уж не побранит тебя, разве что госпожа де Пьен. (И он невольно

улыбнулся.) Постарайся, чтобы она не слишком часто тебя бранила". Вот

видите, сударыня, вы плохо выполняете свои обязанности.

- Надеюсь, они не будут для меня обременительны. Я слышала, вы

изменились к лучшему, остепенились, стали благоразумны, рассудительны.

- Что правда, то правда. Я обещал бедной тетушке стать хорошим и...

- И сдержите слово, я в этом уверена.

- Постараюсь. В путешествии это легче, чем в ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме Париже. Однако... Знаете,

я здесь каких-нибудь несколько часов и уже успел устоять перед искушением.

По дороге к вам я встретил своего старинного приятеля, который пригласил

меня отобедать с кучей бездельников, а я отказался.

- И хорошо сделали.

- Да, но сознаться ли вам? Я поступил так в надежде, что вы пригласите

меня.

- Какая обида! Я обедаю в гостях. Но завтра...

- В таком случае я за себя не ручаюсь. На вас падет ответственность за

мой сегодняшний обед.

- Послушайте, Макс: главное - это хорошо начать. Не ходите на этот

холостой обед. Я обедаю у госпожи Дарсене, заезжайте к ней вечером, и мы

побеседуем.

- Да, но госпожа Дарсене уж больно ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме скучна; она примется расспрашивать

меня; я не сумею сказать вам ни слова, да еще скажу что-нибудь несогласное

со светскими приличиями. Кроме того, у нее взрослая костлявая дочь, которая,

верно, еще не замужем...

- Это прелестная девушка... а что до приличий, то неприлично говорить о

ней так, как говорите вы.

- Я неправ, согласен, но не покажется ли такой визит чересчур

поспешным? Ведь я приехал только сегодня...

- Поступайте, как знаете, Макс, но видите ли... в качестве друга вашей

тетушки я вправе говорить с вами откровенно: избегайте прежних знакомств.

Время само оборвало многие дружеские связи, которые вам только вредили, не

возобновляйте их. Я ручаюсь за вас ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме, если только вы не подпадете под

чье-нибудь дурное влияние. В ваши годы... в наши годы следует быть

благоразумным. Довольно, однако, советов и проповедей. Расскажите лучше о

себе. Что делали вы все это время? Я знаю только, что вы побывали в

Германии, затем в Италии, вот и все. Вы писали мне дважды, не более того...

Припомните: два письма за два года. Разумеется, я знаю о вас немного.

- Боже мой, я очень виноват перед вами, сударыня... Но, надо сознаться,

я так ленив!.. Раз двадцать я принимался за письмо к вам, но что интересного

мог я сообщить в нем? Не умею я писать писем... Если ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме бы я писал вам, как

только начинал думать о вас, в целой Италии не хватило бы бумаги на мои

письма.

- Ну так что же вы делали? Чем были заняты? Я уже слышала, что не

писанием писем.

- Занят!.. Как вам известно, я, к сожалению, ничем не занимаюсь. Я

ездил, смотрел. Подумывал о живописи, но вид множества прекрасных полотен

навсегда излечил меня от столь злополучного увлечения. Так-то... а потом

старик Нибби [19] чуть было не сделал из меня археолога, и под его влиянием

я занялся раскопками... Мы нашли сломанную трубку и массу старых черепков...

Позже, в Неаполе, я брал уроки пения, но петь от этого лучше не стал... Я...

- Мне не ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме по душе ваши занятия музыкой, хотя голос у вас красивый и

поете вы хорошо. Они сближают вас с людьми, с которыми вы и так склонны

водить компанию.

- Понимаю, но в Неаполе, когда я был там, опасаться было нечего.

Примадонна весила сто пятьдесят кило, а у второй донны рот был, как топка у

печи, а нос, как башня Ливанская [20]. Словом, я и сам не сумею сказать, как

прошли эти два года. Я ничего не делал, ничему не научился и прожил два

года, не заметив этого.

- Мне хочется, чтобы вы нашли себе какое-нибудь занятие; мне хочется,

чтобы вы увлеклись чем-нибудь полезным, праздность не ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме доведет вас до добра.

- Откровенно говоря, сударыня, путешествия все-таки пошли мне на

пользу: ничего не делая, я не совсем бездельничал. Смотря на прекрасные

вещи, не скучаешь, а стоит мне соскучиться, и я могу наделать уйму

глупостей. Право, я немного остепенился и даже позабыл о некоторых способах

сорить деньгами. Бедная тетушка уплатила все мои долги, больше я долгов не

делал и делать не собираюсь. На холостяцкую жизнь денег мне достанет. А так

как я не собираюсь казаться богаче, чем на самом деле, то и решил отказаться

от былых сумасбродств. Вы улыбаетесь? Вы не верите моей перемене к лучшему?

Вам нужны доказательства? Так узнайте же ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме о моем хорошем поступке! Сегодня

Фамен, тот приятель, что приглашал меня на обед, предложил мне купить у него

лошадь. Пять тысяч франков... Великолепное животное! Первым моим побуждением

было приобрести ее, потом я подумал, что недостаточно богат, чтобы выложить

ради прихоти целых пять тысяч. Буду, как и прежде, ходить пешком.

- Прекрасно, Макс! Знаете, что вам еще надо сделать, дабы идти, не

сворачивая, по той же доброй стезе? Вам надо жениться.

- Жениться?.. Почему бы нет?.. Но кто пойдет за меня? Я не вправе быть

разборчивым, а между тем мне хотелось бы встретить женщину... Увы, нет

больше женщин, которые могли бы мне подойти...

Госпожа де Пьен слегка покраснела; не ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме замечая этого, он продолжал:

- Встретить такую женщину, которой бы я понравился... Но, видите ли,

этого было бы, пожалуй, достаточно, чтобы она не понравилась мне.

- Почему? Что за вздор!

- Ведь говорит же где-то Отелло [21], желая, видимо, оправдаться в том,

что подозревает Дездемону: "У этой женщины, должно быть, странный ум и

извращенный вкус, если она выбрала меня, такого черного!" Не могу разве и я

сказать: у женщины, которой я понравлюсь, голова, верно, будет не в порядке?

- Вы и так были достаточно беспутны, Макс, а потому нет нужды

притворяться, будто вы хуже, чем вы есть. Остерегайтесь дурно говорить о

себе, не то вам могут поверить на ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме слово... Я же убеждена в том, что стоит

вам не только полюбить женщину, но и почувствовать к ней глубокое

уважение... и вы будете в ее глазах...

Госпожа де Пьен запнулась, и Макс, взиравший на нее пристально и с

крайним любопытством, даже не попытался подсказать ей конец неудачно начатой

фразы.

- Вы хотите сказать, - молвил он после некоторого молчания, - что стоит

мне серьезно влюбиться, и меня тоже полюбят, ибо тогда я окажусь достойным

любви?

- Да, в таком случае вы заслужите ответное чувство.

- Увы, если было бы достаточно полюбить, чтобы и вас полюбили... То,

что вы говорите, сударыня, не слишком согласно с истиной. Впрочем, найдите

мне отважную женщину, и ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме я женюсь... если только она будет не слишком

безобразна. Я еще не настолько стар, чтобы не увлечься. За остальное вы не

отвечаете.

- Откуда вы прибыли теперь? - с серьезным видом перебила его г-жа де

Пьен.

Макс весьма лаконично поведал ей о своих путешествиях, однако

постарался доказать, что не был тем туристом, о котором греки говорят:

"Чемоданом уехал, чемоданом приехал" [ , .].

Его краткие наблюдения изобличали острый ум, не довольствующийся ходячими

мнениями, и образованность более глубокую, нежели он хотел показать. Вскоре

он откланялся, заметив, что г-жа де Пьен поглядывает на часы, и обещал ей не

без заминки побывать вечером у г-жи Дарсене.

Однако он не приехал туда, и г ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме-жа де Пьен была этим слегка

раздосадована. Зато он явился к ней на следующий день утром, чтобы попросить

прощения, сославшись на усталость с дороги, вынудившую его остаться дома; но

оправдывался он, опустив глаза и таким неуверенным тоном, что и без уменья

г-жи де Пьен читать чужие мысли его притворство бросалось в глаза. Когда он

с трудом закончил свою речь, г-жа де Пьен молча погрозила ему пальцем.

- Вы не верите мне? - спросил он.

- Нет. К счастью, вы еще не научились лгать. Вы не были вчера у госпожи

Дарсене не потому, что устали и вам хотелось отдохнуть. Вы провели вечер не

дома.

- Да, - ответил Макс, силясь ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме улыбнуться, - вы правы. Я обедал в

"Роше-де-Канкаль" с теми бездельниками, о которых говорил вам, потом поехал

на чай к Фамену. Приятели не захотели отпустить меня, потом я играл.

- И, конечно, проиграли.

- Нет, выиграл.

- Тем хуже. Я предпочла бы, чтобы вы проиграли, в особенности, если бы

это навсегда отвратило вас от сколь глупой, столь и мерзкой привычки.

Она склонилась над рукодельем и принялась за работу с нарочитым

усердием.

- Много ли было гостей у госпожи Дарсене? - робко спросил Макс.

- Нет, народу было мало.

- А из барышень на выданье?

- Никого.

- Я все же рассчитываю на вас. Помните о своем обещании?

- У нас еще ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме есть время подумать об этом.

В тоне г-жи де Пьен чувствовалась несвойственная ей сухость и

принужденность.

Помолчав, Макс проговорил смиренно:

- Вы недовольны мной? Почему бы вам не отругать меня хорошенько, как

это делала моя тетушка, а затем простить? Послушайте, хотите, я дам вам

слово никогда больше не играть?

- Когда даешь обещание, надо быть в силах выполнить его.

- Обещание, данное вам, я выполню: у меня достанет на это и воли и

выдержки.

- Хорошо, Макс, я согласна, - сказала она, протягивая ему руку.

- Я выиграл тысячу сто франков, - проговорил он, - хотите, я пожертвую

их в пользу ваших бедных? Трудно было бы найти лучшее применение столь дурно

приобретенным ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме деньгам.

Госпожа де Пьен призадумалась.

- Почему бы нет? - заметила она вслух, как бы обращаясь к самой себе. -

Надеюсь, Макс, вы запомните этот урок. Я запишу, что получила от вас тысячу

сто франков.

- Тетушка говорила, бывало, что лучший способ не делать долгов - это

всегда платить наличными.

С этими словами Макс вынул бумажник, чтобы достать деньги. В

приоткрытом бумажнике г-жа де Пьен заметила чей-то женский портрет. Макс

перехватил ее взгляд, покраснел, поспешно закрыл бумажник и вручил ей

деньги.

- Мне хотелось бы взглянуть на ваш бумажник... если это возможно, -

промолвила она с лукавой улыбкой.

Макс окончательно смешался; он что-то невнятно пробормотал и постарался

отвлечь внимание ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме г-жи де Пьен.

Она было подумала, что Макс носит с собой портрет какой-нибудь

красавицы итальянки; но явное смущение Макса и общий вид миниатюры - это

все, что она успела увидеть, - навели ее на другое подозрение. Несколько лет

тому назад она подарила свой портрет г-же Обре, и ей пришло в голову, что,

как наследник покойной, Макс счел себя вправе присвоить его. Это показалось

ей верхом бестактности. Однако сперва она ничем не выдала себя и лишь тогда,

когда де Салиньи собрался откланяться, попросила:

- Кстати, у вашей тетушки был мой портрет, мне очень хотелось бы еще

раз взглянуть на него.

- Не знаю... что за ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме портрет?.. Какой портрет? - неуверенно спросил

Макс.

На этот раз г-жа де Пьен решила не замечать, что он лжет.

- Поищите его, - сказала она как можно естественнее. - Вы доставите мне

удовольствие.

Если бы не случай с портретом, она была бы вполне довольна покорностью

Макса, ибо вознамерилась спасти еще одну заблудшую овцу.

Макс нашел миниатюру и принес ее на следующий день с видом, довольно

равнодушным. Он заметил, что портрет никогда не отличался особым сходством и

что художник придал своей модели несвойственную ей напряженность позы и

суровое выражение лица. С этого дня визиты Макса стали короче, и сидел он у

г-жи де Пьен с надутым видом, какого ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме она никогда у него не замечала. Она

приписала это настроение усилию, которое он делал поначалу, чтобы выполнить

данное ей обещание и преодолеть свои дурные наклонности.

Недели две после приезда де Салиньи г-жа де Пьен отправилась, как

обычно, навестить свою протеже, Арсену Гийо, которую она отнюдь не забыла,

надеюсь, как и вы, сударыня. Она расспросила больную о здоровье, о

предписаниях врача и, заметив, что та еще более подавлена, чем в предыдущие

дни, вызвалась почитать вслух, дабы не утруждать ее разговорами. Бедной

девушке было бы, разумеется, приятнее побеседовать, чем слушать то, что ей

собирались прочесть: как вы легко догадаетесь, речь шла о весьма серьезном

сочинении, Арсена же никогда ничего не ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме читала, кроме романов для кухарок. В

самом деле, книга, которую выбрала г-жа де Пьен, была душеспасительного

содержания. Я не назову вам ее заглавия, во-первых, чтобы не повредить ее

автору, а во-вторых, из боязни, как бы вы не обвинили меня в желании сделать

злонамеренный вывод обо всех сочинениях такого рода. Достаточно будет

сказать, что книга принадлежала перу молодого человека девятнадцати лет и

служила к исправлению закоренелых грешниц, что Арсена была очень удручена и

что она не сомкнула глаз за всю предыдущую ночь. На третьей странице

случилось то, что должно было случиться при чтении любого произведения,

серьезного или нет; произошло неизбежное, иными словами, мадмуазель Гийо

закрыла ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме глаза и уснула. Г-жа де Пьен заметила это и порадовалась

успокоительному действию своего чтения. Сперва она понизила голос, опасаясь,

как бы внезапная тишина не разбудила больную, затем положила книгу и

тихонько встала, чтобы выйти на цыпочках из комнаты. Однако сиделка имела

обыкновение спускаться к привратнице, когда приходила г-жа де Пьен, ибо

визиты ее напоминали посещения духовника. Г-жа де Пьен положила дождаться

сиделки; но, будучи непримиримейшим врагом праздности, она подумала, чем бы

заполнить время, которое ей оставалось провести у спящей Арсены. В небольшом

закоулке позади алькова стоял стол с чернильницей и писчей бумагой; г-жа де

Пьен расположилась там и стала писать какую-то записку. В ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме ту минуту, когда

она искала в ящике стола облатку, чтобы запечатать письмо, кто-то внезапно

вошел в комнату и разбудил больную.

- Боже мой! Кого я вижу?! - воскликнула Арсена таким странным голосом,

что г-жа де Пьен вздрогнула.

- Статочное ли дело? Это еще что? Кидаться в окно, как полоумная!

Видали вы такую петую дуру?

Не знаю, верно ли я передал самые слова, во всяком случае, таков был

смысл того, что говорил вошедший, в котором г-жа де Пьен сразу узнала по

голосу Макса де Салиньи. Последовали восклицания, приглушенные вскрики

Арсены, затем довольно звучный поцелуй.

- Бедная Арсена, в каком ты виде! - снова заговорил Макс. - Знаешь ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме, я

ни за что не разыскал бы тебя, если бы Жюли не дала мне твоего последнего

адреса. Вот сумасшествие. Видали вы что-нибудь подобное?!

- Ах, Салиньи! Салиньи! Я так счастлива! Я так раскаиваюсь в том, что

наделала! Теперь я разонравлюсь тебе. Ты больше не захочешь меня?..

- Ну и сумасбродка, - говорил между тем Макс, - почему ты не написала

мне? не попросила денег? Почему не попросила их у майора? А что сталось с

твоим русским? Разве твой казак уехал?

Узнав голос Макса, г-жа де Пьен была сначала почти так же изумлена, как

Арсена. Удивление помешало ей сразу же выйти к ним. Потом она стала

размышлять, следует ей ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме показываться или нет, а когда одновременно

размышляешь и слушаешь, решение не скоро приходит. Поэтому г-жа де Пьен

услышала только что приведенный мною назидательный диалог и поняла, что,

оставаясь за альковом, она может и не того наслушаться. Она приняла решение

и вошла в спальню со спокойствием и величавостью, свойственными

добродетельным дамам, которые к тому же прекрасно умеют напускать их на

себя.

- Макс, - молвила она, - ваше присутствие вредит этой бедной девочке,

уходите. Зайдите ко мне через час, и мы потолкуем.

Макс побледнел, как мертвец, увидев г-жу де Пьен в таком месте, где он

никак не ожидал ее встретить; он было повиновался и шагнул к ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме двери.

- Ты уходишь?.. Не уходи! - воскликнула Арсена, с отчаянным усилием

приподнимаясь на кровати.

- Дитя мое, - сказала г-жа де Пьен, беря ее за руку, - будьте

благоразумны. Выслушайте меня. Вспомните о том, что вы мне обещали!

Говоря это, она бросила спокойный, но повелительный взгляд на Макса,

который тотчас же удалился. Арсена снова упала на кровать; увидев, что он

уходит, она лишилась чувств.

Госпожа де Пьен и вернувшаяся вскоре сиделка стали ухаживать за ней с

той сноровкой, которую проявляют женщины в подобных случаях. Мало-помалу

Арсена пришла в себя. Сначала она обвела взглядом комнату, словно ища того,

кто только что был здесь; потом обратила свои большие ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме черные глаза на г-жу

де Пьен и пристально посмотрела на нее.

- Это ваш муж? - спросила она.

- Нет, - ответила г-жа де Пьен по-прежнему мягко, хотя и слегка

покраснев, - господин де Салиньи мой родственник.

Она сочла возможным прибегнуть к этой маленькой лжи, дабы объяснить

свою власть над ним.

- Так, значит, это вас он любит! - воскликнула Арсена, не сводя с нее

своих горящих, как факелы, глаз.

Любит!.. Лицо г-жи де Пьен просияло. В тот же миг щеки ее вспыхнули

ярким румянцем, и голос замер; но вскоре она обрела свою обычную ясность

духа.

- Вы ошибаетесь, мое бедное дитя, - ответила она серьезно. - Господин

де Салиньи понял, что ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме был неправ, напомнив вам о прошлом, которое, к

счастью, изгладилось из вашей памяти. Вы забыли...

- Забыла? Я? - воскликнула Арсена с мученической улыбкой, на которую

больно было смотреть.

- Да, Арсена, вы отказались от безрассудных мечтаний прошлого, которое

никогда больше не вернется. Подумайте, бедное дитя, что эта преступная связь

- причина всех ваших несчастий. Подумайте...

- Он вас не любит? - не слушая, перебила ее Арсена. - Не любит, а

понимает с одного взгляда! Я видела ваши и его глаза. Я не ошибаюсь... Что

ж... иначе и быть не может! Вы красивая, молодая, очаровательная... а я

изуродованная... искалеченная... умирающая...

Она не договорила; голос ее заглушили рыдания, такие громкие, такие

мучительные, что сиделка собралась было ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме бежать за врачом, ибо, по ее словам,

г-н доктор больше всего опасается таких припадков: если бедняжка не

успокоится, она может тут же кончиться.

Мало-помалу прилив сил, найденных Арсеной в самой остроте своей

душевной боли, уступил место тупой подавленности, которую г-жа де Пьен

приняла за спокойствие. Она возобновила свои увещевания, но Арсена лежала

без движения и не слушала приводимых ею неотразимых доводов о преимуществе

любви небесной перед любовью земной. Глаза ее были сухи, зубы судорожно

сжаты. В то время как ее покровительница говорила о небе и о будущей жизни,

она думала о настоящем. Неожиданный приезд Макса на миг пробудил ее

несбыточные надежды, но взгляд г ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме-жи де Пьен развеял их еще быстрее. После

краткой грезы о счастье Арсена снова увидела перед собой печальную

действительность, ставшую во сто крат ужаснее после минутного забвения.

Ваш домашний врач скажет вам, сударыня, что жертвы кораблекрушения,

заснувшие среди мучений голода, видят себя за столом, уставленным яствами.

Они просыпаются еще более голодные и жалеют о том, что уснули. Арсена

терпела муку, подобную муке этих людей. Некогда она любила Макса так, как

только умела любить. С ним ей хотелось ходить в театр, с ним ей было весело

на загородных прогулках, о нем она то и дело рассказывала своим

приятельницам. Когда Макс уехал, она много плакала и все же ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме приняла

ухаживания некоего русского; узнав об этом, Макс порадовался, ибо почитал

его за человека порядочного, иначе говоря, щедрого. Пока она могла вести

разгульную жизнь таких женщин, как она сама, ее любовь к Максу была лишь

приятным воспоминанием, заставлявшим ее иногда вздыхать. Она думала о ней,

как люди думают о своих детских забавах, к которым никто, однако, не захотел

бы вернуться; но когда Арсена осталась без любовников, почувствовала себя

всеми покинутой и испытала весь гнет нищеты и позора, ее любовь к Максу как

бы очистилась, ибо это было единственное воспоминание, не вызывавшее у нее

ни сожалений, ни угрызений совести. Оно даже возвышало ее в собственных

глазах, и ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме чем больше она опускалась, тем выше ставила Макса в своем

воображении. "Я была его милой, он любил меня", - повторяла она не без

гордости, когда ее охватывало отвращение при мысли, что она продажная

женщина. В Минтурнских болотах Марий укреплял свое мужество, говоря себе: "Я

победил кимвров!" [22] Именно воспоминание о Максе помогало этой содержанке

- увы, больше никто ее не содержал - преодолевать стыд и отчаяние. "Он меня

любил... он все еще любит меня!" - думала она. На миг она чуть было не

поверила этому, но теперь у нее отняли даже воспоминания, единственное

благо, которое у нее оставалось в мире.

В то время как Арсена предавалась этим печальным размышлениям, г-жа де

Пьен ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме горячо доказывала ей необходимость навеки отказаться от того, что она

именовала ее "преступными заблуждениями". Твердая уверенность в своей

правоте делает человека бесчувственным, и, подобно хирургу, который выжигает

язву каленым железом, не слушая криков больного, г-жа де Пьен продолжала

свое дело с поистине безжалостной твердостью. Она говорила, что дни счастья,

в которых бедная Арсена ищет прибежища, пытаясь уйти от себя, были


documentairufth.html
documentairundp.html
documentairuunx.html
documentairvbyf.html
documentairvjin.html
Документ ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. Проспер Мериме